POLIT.KG
Информационно-аналитический портал
  часы   Пятница, 14 декабря 2018
RSS

О ситуации в Кыргызстане

07.11.2018 14:26
Президент Сооронбай Жээнбеков: Глубоко прочувствуем многовековую великую историю нашей страны, свято сохраним национальное достоинство!

Президент Кыргызской Республики Сооронбай Жээнбеков  7 ноября, в связи с Днем истории и памяти предков посетил мемориальный комплекс «Ата-Бейит», где прочитал молитву в память о предках и покоящихся там соотечественниках, возложил венки к памятникам и сделал обращение к народу Кыргызстана.

"Непростые годы в составе российской империи, национально-освободительная борьба 1916 года и великий исход — Уркун принесли нашему народу большие испытания.После победы февральской, затем Октябрьской социалистической революци 1917 года в России произошел резкий поворот в судьбе кыргызского народа. В 1924 году была образована автономная область, затем создана Кыргызская Советская Социалистическая Республика"


Погода в Кыргызстане

Курс валют

Путешествие в 1990 год

17.03.2018 15:21 - Polit.kg
Путешествие в 1990 год

Часть 2.

Ведь были люди!

Отец моего друга Юрия – Нафанаил Иосифович – почти половину своей сознательной жизни просидел в тюрьмах. Он был не разбойником, не казнокрадом, - он был цеховиком. Сегодня об этих людях мало кто вспоминает, а ведь это были герои капиталистического труда в условиях «развитого социализма». Юра редко что-то рассказывал об отце, но любил его самозабвенно. Не каждый сын так любит своего отца.

Первые две ходки в зону Нафанаил Иосифович сделал за организацию подпольных цехов, где шили одежду, делали ювелирные изделия и прочие товары народного потребления. Давали традиционно 8 лет с конфискацией. Через 4 года за примерное поведение отпускали на волю.

Нафанаила Иосифовича отпускать не хотели. Вел он себя очень примерно. В одной зоне организовал столярный цех, где зэки могли и работать, и перевоспитываться, а начальство от всего этого получало солидную прибавку к жалованью. Ну как отпускать такого человека?!  Очень уважали Нафанаила Иосифовича и зэки, и начальство. У него была отдельная комнатка прямо в цехе, в шкафу висел солидный костюм для официальных визитов. Да, ему частенько приходилось выезжать в город, чтобы решить массу производственных вопросов.

Даже после того, как его освободили, пришлось еще полгода руководить производством, готовя себе замену.

На свободе Нафанаил Иосифович пробыл недолго. Его неутомимый энтузиазм снова вошел в противоречие с теми самыми статьями Уголовного кодекса, которые сурово карали частнопредпринимательскую деятельность. Учитывая его огромный опыт и налаженные связи, определили Нафанаила Иосифовича в другую колонию, не смотря на то, что в той прежней, где его уже знали, очень хотели снова заполучить талантливого организатора. Но и в новой колонии общего режима Нафанаил Иосифович сразу же развернул бурную деятельность, организовав огромный швейный цех. Шили незатейливую рабочую робу, рукавицы, тенты на автомобили. Так что четыре года пролетели почти незаметно. На сей раз он вовремя подготовил себе преемника и с чистой совестью вышел на свободу.

В этот период я и познакомился с легендарным Иосифовичем. Пожалуй, редко мы встречаем на своем пути столь мудрых и бескорыстных людей. Спрашивать Нафанаила Иосифовича о его национальности было излишним – это был самый типичный еврей. Маленького роста, но чертовски обаятелен. Большие залысины на лбу, глаза немного навыкате, большой с горбинкой нос. И тот особый тип произношения, особый тип мышления, который присущ только евреям. И он гордился тем, что еврей. При этом был подлинный интернационалист. Его жена – тетя Вера – была русская. Среди его друзей были и русские, и киргизы, и чеченцы, и еще бог весть кто. Он не смотрел на национальную принадлежность человека, считая этот фактор совершенно излишним.

Удивительно было еще и его отношение к деньгам. Он их не считал. Все, кому довелось с ним работать, отмечали это его качество – бескорыстность. Он мог вытащить из кармана все деньги, сколько у него было в данный момент, и просто отдать их человеку, который нуждался в деньгах. Без всяких расписок и долговых обязательств. Нередко он сам был в сложных ситуациях, когда оставался без денег. Ни к кому не обращался за помощью – старался сам решить свои проблемы, и решал их.

Последний раз его судили за организацию подпольных кожгалантерейных цехов. Как человек предприимчивый, ему было жаль тех отходов кожевенного производства, которые сжигали на свалке. Он придумал им применение – стали делать кошельки, ремешки для часов, чехлы для очков и прочую мелочевку. За это и получил очередные 8 лет. Снова отсидел половину срока, что-то организовав на зоне. И когда освободился, почувствовал к себе необыкновенное уважение. Это шли последние 80-е годы, когда по всей стране стало набирать обороты движение кооператоров, появлялись первые законные миллионеры. К нему обращались главы районных администраций, соревнуясь в становлении нового движения.

- Нафанаил Иосифович, давайте организовывайте кооперативы! Теперь все можно, вам за это будет только почет и уважение. Вы же опытный организатор!

- Да, но за что же тогда я сидел 12 лет? – спрашивал Нафанаил Иосифович. – Лучшие годы своей жизни я провел в зонах. Я заработал себе только язву желудка. А теперь все можно?! Я не верю. Я не могу верить государству, которое меня так сурово наказывало за то, что я просто делал дело.

Нафанаил Иосифович долго не мог прийти в себя – месяца два. Потом все же поверил в новый курс и под эгидой общества народных промыслов стал возрождать полузабытые производства. Но сил уже не было. Вроде и возраст был еще далеко не преклонный, но язва желудка оказалась раком. Нафанаил Иосифович таял на глазах. Незадолго до смерти он сказал, как напутствие:

- Друзья мои, не скупитесь на добрые дела. Все проходит. Вот я лежу и знаю, что скоро помру. И ничего с собой на тот свет не возьму. И я счастлив, что у меня ничего нет. Все, что у меня было – я отдавал людям. Я хорошо жил. Чтобы вы так жили! Вы спросите тех, с кем я работал. Вам каждый скажет… Я делал то, что любил делать. Я любил тех, кто любил меня. И еще – не делайте из денег культа. Молодость, здоровье, настоящих друзей и настоящие радости за деньги не купишь.

Похоронили Нафанаила Иосифовича на русском кладбище, радом с могилой его жены, как он просил.

Юра унаследовал от отца такую же широкую душу, неутомимый энтузиазм и организаторские способности. Может, таланта было поменьше, а скорее его совершенно не еврейское качество – излишняя доверчивость – подводила его. Он брался за любую работу, представляя ее как самую выгодную и необходимую в данный момент. Не все получалось. Его часто обманывали, но он зла не держал. Он был дважды женат, и оба раза его жены были русскими. Еврейское сообщество его своим не считало, потому как мать-то была русская. Он от этого не страдал, в числе его друзей были тоже и русские, и евреи, и киргизы. Он так же, как его отец не считал национальность чем-то исключительным. Я лично узнал о его национальности только на 15-ом году нашей дружбы. В те годы для нас это был настолько несущественный момент, что о нем и говорить-то не стоило.

Была у Юры слабость – женщин любил! Кажется, он жил для этой любви. Я говорю «любил» не в качестве синонима слову «трахать». Он действительно любил. Каждая девушка для него была не просто объектом для удовлетворения страстей, но именно новая любовь. И не важно, что иной раз в день он имел несколько таких контактов. Важно, что для каждой он находил и внимание, и силы, и средства. И женщины отвечали ему взаимностью.

Женился он рано, лет в 19. Уже на третьем курсе политеха у него была дочка Илона, чуть позже родилась Вера – назвал так в честь матери. Жена чувствовала, что Юра ей изменяет – женщины это скорее чувствуют, и лишь потом узнают.

И вот совсем недавно Юра в очередной раз признался мне, что встретил женщину, которую полюбил всем сердцем. И главное – взаимно. Я не придал никакого значения его словам. Но все оказалось очень серьезно. Юра ушел от жены, сняв комнатку в частном секторе. А его новая любовь, которую он звал не иначе как Галиночка – ушла от мужа, забрав двоих дочерей. В тридцать с лишним лет они начали новую жизнь, что называется, с нуля. Единственное, что он взял после развода – свой старенький «Жигуленок». Несколько лет они мотались по частным квартирам, и только самые близкие друзья знали, как тяжело им было материально. Но Юра не жаловался. Он был счастлив, потому что любил и был любим. Потом ему как-то удалось влезть в кооператив и скоро они въехали в новую трехкомнатную квартиру, да еще в самом центре города – напротив железнодорожного вокзала. Так случилось, что и мы с женой купили квартиру в доме по другую сторону железной дороги. И вообще наши судьбы странным образом все время переплетались. Я разошелся с женой, и свидетелем нашего расставания был мой друг. Когда я второй раз женился, именно Юра был главным распорядителем на моей свадьбе. Потом разошелся с женой Юра, и я был свидетелем зарождения их новой семьи. Потом у меня родился сын, и мне сообщили об этом как раз в тот момент, когда Юра со своей Галиночкой были в родильном доме – они тоже ждали ребенка. Спустя пару месяцев   у них родился Ромка. Мы иной раз могли месяцами не видеться, но когда встречались, казалось, что виделись вчера. По-моему, это и есть настоящая дружба, когда людей объединяет не застолье, не работа, а просто потребность друг в друге, пусть даже на расстоянии. Поэтому не бывает бывших друзей, если они были настоящими.       


          

         

Дым Отечества не сладок

Те, кто говорят о сладости дыма Отечества, никогда не были в Липецке. Здесь он не сладок, а горек. Лишь подует ветерок со стороны коксохимического комбината – дышать становится невмоготу.

В этом чудном городе мы пробыли три дня, сняв номера-люкс в центральной гостинице города. Место действительно весьма красивое. Но открывать окна нам сразу не рекомендовали. Дышать трудно.

Но еще труднее дышится в кабинетах начальников. Такое ощущение, что они все сделаны из одной пробирки. У всех одинаковое выражение лица, и интересы тоже одни – заработать, точнее сделать деньги на этом хаосе, что царит в стране. Нет, у меня уже сформировалось мнение, что хаос создан искусственно. Он нужен именно этим директорам, начальникам, чиновникам с тупыми глазами, но жадными руками. Я не встречал в этой системе людей растерянных, удрученных. Это работяги, загнанные в угол нуждой, смотрят озверело и готовы на все.

Кажется, именно в Липецке, надышавшись городским смрадом, мне впервые пришло в голову мысль, что всем этим бардаком кто-то искусно управляет, специально создавая условия для глубочайшего экономического развала. Ведь если мы, двое молодых парней, не имея экономического образования, вот так запросто заключаем договоры на поставки в сущности немалых партий товаров, как-то оживляя хозяйственные отношения, то что же мешает делать это более системно, более грамотно, и в больших масштабах со стороны государства? Что, в госучреждениях нет толковых экономистов, финансистов, просто хозяйственников? Странно…

Липецк нас не одарил большими контрактами, но свел с очень нужными людьми, которые могли решать важные задачи. Нужно сказать, что таких жучков, как мы с Юрой, по всей стране в ту пору моталось немало. Все что-то предлагали, что-то обменивали, и зачастую гоняли воздух, не имея в реальности не то что наших маринованных огурцов – я сомневаюсь, что и у нас эти объемы консервов были в реальности – а вообще ничего! Но это было не главное. Ведь в действительности, в Донецк пошел лес из Ленинградской области, и Вася отправил по нашим договорам свой шоколад на шахты. Правда, я не уверен, что он попал на стол шахтерам.

Жаль, что деловая документация, как правило, уничтожается через несколько лет. Те договоры, что мы составляли, - это были настоящие произведения искусства. Нет, не типовые «стороны обязуются», а гибкая система взаимного надувательства и полной безответственности, но при необходимости – вполне работающий документ. Ну кто сегодня поверит, что в договорах не было порой статьи о ценах и условиях платежа. При той инфляции, да при отсутствии каких-либо гарантий, при деревянном рубле и полном отсутствии его замены какой-либо иной валютой говорить о ценах было совершенно не уместно. Мы оперировали только объемами, качеством и сроками поставок. И при этом умудрялись с достаточно высокой точностью определить, сколько нужно шоколада для вагона леса, и на сколько маринованных огурцов потянет вагон листового железа.

В Москву мы ехали уже с увесистой папкой договоров-намерений.

Был конец марта, но весной почти не пахло. На полях еще лежал снег. И дорога была по-прежнему невеселой. Наш «Жигуленок» весело урчал, преодолевая сотни и тысячи километров российского бездорожья, хотя местами дороги были неплохие.

Дорога из Липецка в Москву мне запомнилась. Смеркалось, но было еще не темно и можно различить цвет машины. Начало подмораживать, и скорость пришлось держать в пределах 70-80 кв.в час. Машин на трассе мало. Проезжая мимо одного перекрестка, где обычная сельская дорога примыкает к главной, обратил внимание на две машины, что сиротливо стояли на этой примыкающей дороге. Обычно, так маскируются гаишники, поджидая лихачей. Но около машин никого не было. Разглядеть людей в машинах было уже сложно. Но видно было, что двигатели работают и окна машин запотели. Только мы проехали этот перекресток, как обе машины – «Жигули» пятой модели и «Нива» - тут же сорвались с места и помчались за нами. Впереди шла «Нива», требовательно мигая нам фарами.

- Юра, что им нужно? – спросил я.

Но мой друг уже сориентировался и стал резко набирать скорость. Спидометр уже перевалил за сотню, но «Нива» не отставала. Напротив, расстояние между нами довольно быстро сокращалось.

- Что им нужно? Ружье собирай быстрее! Когда догонят, узнаешь, что им нужно! – закричал Юра.

Собрать ружье – дело не хитрое, но в машине это сделать не просто из-за тряски, да и размеры ружья немалые. Но я почти машинально вытряхнул ружье из чехла, на ощупь присоединил стволы к прикладу, защелкнул цевье, переломил свою двустволку и вогнал в стволы два патрона, достал из патронташа еще пару патронов. А «Нива» уже наседала, поравнявшись с задним колесом нашей машины. Я подумал: если придется стрелять, то лучше и удобнее через заднее окно. Отодвинул свое кресло в крайнее заднее положение, чтобы было удобнее дотянуться до противоположной задней двери, нащупал ручку стеклоподъемника и примерно на половину опустил стекло. В салон тут же хлынул холодный воздух, а я смог отчетливо увидеть, что в «Ниве» сидят как минимум трое, и морды их не внушают доверия. Стрелять я вообще-то не собирался, но так, на всякий случай положил стволы на опущенное стекло. В «Ниве» это сразу оценили – она стала резко тормозить, едва не развернулась на такой скорости. Через несколько секунд она осталась далеко позади, тут же развернулась и скоро совсем скрылась из вида.

Еще с полчаса мы не сбавляли скорости, а я не собирал ружье.

- Ну вот, твое ружье и пригодилось, - спокойно сказал Юра. – Может, жизнь нам спасло.

На первом посту ГАИ мы остановились сами, даже посигналили, чтобы вызвать гаишников из их будки. Долго никто не выходил, и мы уже хотели ехать дальше, но тут дверь открылась, и человек в форме двинулся в нашу сторону.

   - Что случилось?

- Да тут на трассе, километров пятьдесят отсюда, ребята гонки за нами устроили.

- Оторвались? Ну, свечку в церкви поставьте…

- А вы на что?

- За ними хрен угонишься. Это местные шалят. Спасибо, что сообщили.

Гаишник не спеша пошел обратно в свою будку – наверное, чай допивать, пока не остыл.

Как бы поздно не было, и как бы мы ни устали, в поле на ночлег останавливаться не решались.

 

Дом у обочины

Не скажу, что вечер был прекрасен. Вдоль дороги серые сугробы подтаявшего снега, которому просто некуда деваться.  Вроде весна, но уж больно робкая, нерешительная.

Наша машина вдруг резко тормозит у обочины.

- Не могу больше, нужно отлить, - мой друг решительно вылезает из-за руля.

- Ты бы не рисковал, может, до стоянки дотянем, - предлагаю я.

- Нет, не дотянем.

Юра сделал пару шагов от дороги и тут же чуть ли не по пояс утонул в сугробе.

- Ну, и как ты мыслишь отправление нужды? Смотри, яйца не отморозь, - издеваюсь я над его нуждой. Но он никак не реагирует на мои слова, решительно продирается к опушке леса.  Не знаю, зачем? Вокруг ни души. Ни встречных, ни попутных машин нет…

Снова дорога, местами в ошметках снега и грязи. Особенно там, где к трассе примыкает грунтовка, непонятно куда ведущая. Такое ощущение, что кроме дороги ничего на сотни верст нет. 

- Может, заночуем в какой-нибудь деревушке?

- У бабы Яги? Тут до самого Ленинграда нет ни одной приличной хаты.

- Так это и хорошо. Какая экзотика! Я никогда не ночевал в таких живописных трущобах.

- Мне такая экзотика не по душе, - нерешительно произнес мой товарищ.

Вдруг из-за поворота вынырнула деревушка в пять-шесть домов, свободно и без всяких градостроительных правил, разбросанных вдоль леса.  Видать, весной здесь сильные паводки, дома стояли на высоких сваях, так странно и живописно скособочены, как никогда, кажется, не сделать этого нарочно.  Но не деревушка заставила нас остановиться, а несколько огромных бревен, которые напрочь перекрыли дорогу. Видать, какой-то идиот-лесовоз потерял часть своего груза. Бревна были настолько огромны, что без спецтехники их и с места не сдвинуть.

- Ну вот, накаркал, - Юрий тупо смотрел на эти бревна, зачем-то попытался их тронуть с места. – Ну, что будем делать?

- Искать ночлег. Будем надеяться, что к утру какой-нибудь трактор приедет и сдвинет их в сторону. Давай к деревне поближе.

Но это легко сказать – поближе. Важно было просто убрать машину с дороги. Мы ее подогнали почти вплотную к какому-то сооружению у дороги, похожему на навес. По едва заметной тропинке между сугробами пошли в сторону домов, надеясь найти здесь хоть одну живую душу.

- Слушай, так ведь здесь, наверное, никто не живет. Даже нет электричества. Смотри, ни столбов, ни проводов…

Чем ближе мы подходили к домам, тем становилось как-то не по себе. Гробовая тишина усугубляла это восприятие.  Хоть бы собака или кошка промелькнула в этом хаосе бревен, каких-то непонятных пристроек, скопища полусгнивших жердей.

- Эй, есть кто живой!? – крикнул я.

- Здесь никого нет, - мой товарищ внимательно осматривал эти, с позволения сказать, строения.  – Хотя, подожди. Вон следы человека. В тот крайний дом ведут…

Вокруг домов не было никакой изгороди, ни ворот, ни калитки.  Мы поднялись на высокое крыльцо и постучали в дверь.  Тишина. Но через минуту послышались шаркающие шаги и женский голос спросил:

- Вам чего?

- Нам бы переночевать. Дорогу бревнами завалило – не проехать. Пустите?

Дверь со скрипом отворилась и на пороге показалась женская фигура. В быстро наступающих сумерках лица уже не разглядеть, да нам было все равно. Женщина что-то пробормотала, в нерешительности осматривая нас.

- Ну, если нужно. Можно и переночевать.

Мы с опаской ступили в сумрак сеней. Казалось, что вот-вот пол провалится под нашими ногами, и мы загремим в какую-нибудь яму.  Кажется, прошла целая вечность, пока мы практически вслепую шли по какому-то деревянному настилу, ориентируясь лишь на шум шагов нашей хозяйки. Наконец глаза привыкли к темноте. Я смутно различал силуэт женщины, которая шла уверенно, ловко обходя какие-то темные предметы, очевидно, мебель, сундуки, стулья.  Вот отчетливо видны три оконных проема, стол в углу комнаты, отблески пламени из печи скупо освещают широкую скамью, что тянется вдоль всей хаты.

- Юра, а где тут спать-то? Может, на печи?

- Хозяюшка, а свечи или керосиновая лампа есть? – мой товарищ стоял посредине комнаты и пытался что-то разглядеть.

Хозяйка откуда-то сверху достала лампу, немного поколдовала возле нее, и веселый теплый свет осветил стол, грязные занавески на окне, лавку и пару стульев. Я с удивлением изучал убранство хаты и никак не мог дать точного определения: что же все это такое?  Но было видно, что дом обитаем, хотя трудно сказать, кто здесь живет.

- Скидавайте свою одежку. Жарко у меня, - просто, по-домашнему произнесла женщина, и снова пропала   в дальнем углу комнаты.

- Да вы не беспокойтесь, у нас есть спальники, мы можем тут на лавке разместиться, -  предупредительно говорит мой товарищ, ставя на лавку наш портфель с продуктами. – Вы как, от водочки ведь не откажетесь?

Водка у нас была всю дорогу как самая твердая и эффективная валюта, располагающая к общению и установлению дружеских отношений хоть с кем.

- Не откажусь, - откликнулась женщина из сумрака комнаты. Мы разглядели, что она расчесывает волосы, приводит себя в порядок, отряхивает платье, меняет обувь. Вот она снова подходит к столу, ярко освещенном керосиновой лампой. Мы, наконец, увидели ее лицо… и обомлели.

Такой красоты ни я, ни мой друг в жизни не встречали.  Женщина была не молода, но ее огромные темные глаза, и все лицо, больше похожие на иконописные лики святых заставляло как-то тревожно сжиматься сердце. Я не мог вымолвить ни слова, застыл как вкопанный. Мой друг как-то обреченно, бессильно опустился на скамью, не сводил глаз с лица нашей хозяйки. Наконец, вымолвил:

- Вы… Я не видел никогда ничего подобного! Кто вы? Почему здесь?...

Женщина протянула руку к лицу моего товарища, легким, изящным движением коснулась пальцами его губ, как бы приказывая умолкнуть. Ее губы что-то прошептали, похожее на заклинание.  Юра сделал попытку поймать ее руку, но его руки только схватили воздух, и бессильно упали. Он был сражен красотой хозяйки.

Я не отдавал себе отчета, что же меня так поразило? Наверное, несоответствие всего окружающего, этой коптящей лампы и печи, полуразвалившегося стола и ветхой скамьи с обликом хозяйки дома. Да, это неожиданное преображение непонятно какого существа в богиню, которая может повелевать одним движением своих прекрасных глаз.  Невозможно описать настоящую, бесконечную красоту, истинное совершенство, от одного вида которого сладко и тревожно замирает сердце, пересыхает во рту и предательски подкашиваются ноги.

Она повелительным жестом указала мне сесть.  Я не мог отвести от нее глаз.  И тоже еле выдавил:

- Кто вы?

- Какое это имеет значение? – голос ее был уже совершенно другим, не тем, когда она спрашивала из-за двери «вам чего?». Мне казалось, что он шел не из ее уст, а откуда-то из груди. Губы едва шевелились, слегка приоткрывая ровные белоснежные зубы. Губы казались неестественно алыми на слишком бледном, восковом лице.

 – Что ты хочешь узнать? Ведь ни что не важно. Так? Зачем спрашиваешь?  Ты любишь жить… Ты любишь.  Тебе рано на свидание со мной.  Твоему другу тоже еще рано.

Я хотел что-то сказать ей, но слова застряли в горле. Боже, я поймал себя на мысли, что не могу говорить. Но она все понимает без слов.

- Ты счастлив любовью не к женщине, а к делу, которое не даст тебе покоя до скончания твоего века. Ты проживешь сотни чужих жизней, так и не получив удовольствия от своей собственной.  Мне нет нужды торопиться к тебе, – ее голос лился непринужденно, легко.

- Ты прекрасна, - только и мог я выговорить.

Она так посмотрела на меня, что я увидел бездну в ее глазах – ту бесконечность, что пугает всех нас своей глубиной и необъятностью.  Я вдруг почувствовал затылком холод от стены, в глазах все стало медленно расплываться.  Красавица стала терять очертания, ее рука замерла на мгновение над моей головой:

- Ничего не бойся. Все будет хорошо. Мы встретимся…

Я очнулся от забвения, которое можно было бы назвать сном, если бы не состояние непонятного волнения.  В комнате было светло. Мой друг мирно спал рядом, на лавке, поджав ноги, стараясь весь поместиться под коротким полушубком. У меня от напряжения ныла шея – я всю ночь проспал сидя.  На столе стояла нетронутая бутылка водки, неоткрытые консервы и нераспакованный шмат копченого сала. Проснулся я скорее от холода – печь давно погасла.  Я еще раз внимательно оглядел комнату и только тут увидел в дальнем углу … гроб. Встряхнул головой, прогоняя оцепенение. Точно – на скамье, в метре от окна стоял обыкновенный гроб, в котором лежал покойник.

- Юра, что это? Юра! – закричал я от ужаса.

- Что? – друг нехотя открыл глаза. – Где мы? Ах, да…

- Туда смотри! – я показал рукой на гроб в углу комнаты. – Ты что-нибудь понимаешь? Я ничего не помню…

- А где красав… Ни хрена себе! …

Он быстро сел, протер глаза.

- Слушай, мы вчера вроде ничего не пили…

Мы набрались смелости и подошли к гробу. В нем лежала обычная старушка. Лицо ее было не просто мертвенно бледным, но отсвечивало уже синевой. Закоченевшие пальцы сжимали иконку. А на губах застыла улыбка, словно старушка чему-то очень обрадовалась напоследок…

Мы выскочили из дома как ошпаренные, забыв на столе продукты. На удивление дорога уже была расчищена. Мы залезли в наш застывший жигуленок, и даже не стали прогревать двигатель, рванули с места…

 

1991 год.

Аркадий Гладилов

    (продолжение следует)

Версия для печати   |   Просмотров: 267   |   Все статьи

Мы и мир

Опрос



Главная